Тридцатилетний Мерсо (Бенджамин Вуазен) — обычный конторский служащий, который живет и работает в оккупированном французами Алжире в 1938 году. Он отправляется на похороны матери, заводит роман с Мари (Ребекка Мардер) и периодически пересекается с буйным соседом Раймоном (Пьер Лоттен). Между соседом и молодыми алжирцами случается потасовка — заканчивается она смертельным выстрелом из пистолета, который Мерсо производит безо всякой на то причины. За убийство араба Мерсо попадает под суд и остается поразительно равнодушен: к смерти матери, к своей девушке, к окружающему миру, да и в целом — к собственной судьбе.
Бенжамен Вуазен в роли Мерсо на кадре из фильма «Посторонний»
«Сегодня умерла мама. А может быть, вчера — не знаю» — таким предельно сухим слогом Альбер Камю начинал роман о человеке, который не хотел оправдываться. Сейчас, когда отношения между Алжиром и Францией обострились, а колонизатора снова взывают к ответственности✱Парламент Алжира в январе 2026 года принял закон, который квалифицирует действия Парижа в колониальный период как преступления и закрепляет требования — от официальных извинений до компенсаций., Франсуа Озон, напротив, стремится объясниться — открывающей становится другая фраза: «я убил араба». Адаптация Камю выходит в новом веке и в другом контексте. С абсурдным миром — его конечностью и равнодушием к нам — экзистенциалисты разобрались и ловким движением превратили философию в психотерапию. Вопрос абсурда мировой истории звучит куда злободневнее. Ее снова водят по судам и повторяют известный приговор: «виновна».
Бенжамен Вуазен в роли Мерсо на кадре из фильма «Посторонний»
Экранизация Озона задает тексту антиколониальное звучание и судит, скорее, не Мерсо, а Францию с ее грехами последних двухсот лет (чего, конечно, не делал сам Камю). Но, что парадоксально, фильм точно и без запинки следует книжному оригиналу и походит на постраничную иллюстрацию. Историю преступления и наказания Мерсо здесь не столько рассказывают, сколько описывают: герметично, тем самым «белым письмом» с рублеными фразами, языком отрешенного клерка («нет», «не знаю», «мне всё равно») и «неблагодарного» сына, который смотрит в лицо такому же равнодушному миру. Лаконичность текста Озон передает монтажом, резко сменяя один эпизод другим. Мерсо отправляется на похороны матери в захолустье, видит болезни, смерти и страдания, крутит любовный роман с экс-коллегой, а затем попадает в тюрьму после потасовки с арабами и пяти роковых выстрелов. Достаточно близко к роману? Почти по трафарету. Правда, с несколькими штрихами: в фильме появляется субъектность и голос угнетенных, которым прежде не давали слова. Выполняя благородную задачу, «Посторонний» дает имя убитому арабу — теперь его зовут Муса (Абдеррахман Декани), — а также расширяет образ его сестры Джамилы (Хажар Бузауи).
Бенжамен Вуазен в роли Мерсо на кадре из фильма «Посторонний»
Если Жан-Поль Сартр в исчерпывающей рецензии называл «Постороннего» «Кафкой, написанным Хемингуэем», то экранизация напоминает Луку Гуаданьино на языке Орсона Уэллса. От первого — средиземноморская природа, среди которой нежился Камю, мир солнца, песка и радостей телесной жизни («мы, уроженцы Средиземноморья, продолжаем жить всё тем же светом», — писал Камю). Примечательно, что и Гуаданьино, и Озон сняли по ремейку «Бассейна» Жака Дере — фильма, по мироощущению похожего на тексты Камю, где тоже есть экзистенциальный герой, там тоже пекло и солнце, способное невзначай подтолкнуть к роковому поступку. Радость чувственной жизни, а затем и судебная рутина в «Постороннем» Озона переданы в чёрно-белом изображении. Очень напоминает «Процесс» Уэллса, в свое время перенесшего на экран Кафку, где от абсурда тоже не было спасительных бастионов.
Бенжамен Вуазен в роли Мерсо на кадре из фильма «Посторонний»
Чёрно-белая картинка, как бы ни была она красива, не добавляет фильму той тактильности и жара средиземноморского солнца, которые мы помним по роману. Этот ландшафт, сформировавший когда-то эллинов и римлян, сформировал и Камю — а вместе с ним и его Мерсо. Мир Озона выглядит куда бледнее: он отражает не радость жизни и красоту мгновения, а остроту политической ситуации. Если роман — это про абсурд равнодушного мира, где сосуществует красота и смерть, то «Посторонний» Озона про вещи более насущные, про жизнь среди противоборства, недоверия и апартеида. Углубляясь в социальные вопросы и, вроде бы, не отпуская из рук книгу, фильм утрачивает часть той странной, едва уловимой атмосферы текста — магии, что делала прозу Камю похожей на Достоевского, перенесенного к морю и песку. Вопрос абсурда мира, надежды на жизнь после смерти и вообще — всё ли дозволено человеку — отступает на второй план.
Бенджамин Вуазен, звезда озоновского «Лета ’85», равнодушно взирает на всё, но его внутренний мир почти непроницаем для зрителя. И дело не только в том, что Мерсо находится как бы по ту сторону мира, — скорее, в неясности того, как вообще подступиться к такому персонажу камерой, всегда сосредоточенной на внешнем. Камю удаётся передать это несколькими фразами — того, чего Озон не достигает даже десятком сцен. В самом тексте заложена особая иллюстративность, словно противящаяся любой экранизации. Неудивительно, что на адаптации «Постороннего» в свое время обломался даже Лукино Висконти. Эта непростая миссия оказывается трудной и для Озона, будто забывшего, что у «Постороннего» уже есть идеальная иллюстрация. Её создал сам Камю — и называется она «Миф о Сизифе».
